## I. INTRODUCTION Ключевая тема выпусков Stratit Plus 2023 года даже при первом рассмотрении выглядит такой, что действительно всегда рядом, т. е. далеко не древней, но вовсе не «по-детски» тяжелой. И все же уверен, хотя это субъективное мнение, проблематика очень «археологическая» по сути. Вспомним слова С. А. Васильева, высказанные в одной дискуссии(Васильев 2013: 696), что кроме нас, археологов, некому исследовать социологию первобытности. Отсюда задача — расширенный поиск, основанный в определенной степени на постструктурализме. Многое дает палеодемография. В этой науке есть ряд таких достижений, которые не являются абсолютом, но позволяют хотя бы в первом приближении строить некие вполне адекватные модели. Путь этот многотрудный, однако именно им уже шли многие специалисты, не уповая на достигнутое, и среди них, прежде всего, можно назвать Маргарет Мид. Для нашего исследования, как и в целом для социологии детства современности, особое значение имеет несколько выводов из ее полевых работ. 1. Наши представления о конф ликте поколений, особенно смоделированные психологами na приmерах «цивилизованного мира», не соответствуют действительности древних обществ. В частности, психологические изменения, которые, якобы, всегда сопутствуют периоду полового созревания, могут вообще отсутствовать (Мид 1988: 7, 89 и др.). 2. «Возрастные классы» воспринимались в древности по-иному, и их социальные функции были иными. 3. Выделенный ею постфигуративный тип отношений «взрослые-дети» (лишь часть ее кросс- исторического модельного построения) присущ в наибольшей мере традиционному обществу. Главное в его рамках: дети учатся у своих предшественников, а не иное (у сверстников и т. д.), описанное М. Мид в рамках других типов (Мид 1988: 322). 4. Мышление ребенка, его восприятие окружающего мира было достаточно рационалистическим, логическим, а наблюдаемые ранее специалистами анимистические особенности мышления являются лишь результатом аккультурации мира ребенка (Мид 1988: 30 и др.; 172—214). Эти выводы М. Мид в том или ином виде повторялись ее последователями, но, возможно, самое интересное, противопоставившее ее рассуждения построениям исследователей того времени, да и современных (не всегда замечаемое), заключается в том, что первобытные культуры, по мнению американского антрополога, не так уж и близки к природе, они — результат искривления природы. Так, она пошла против идей Люсьена Леви-Брюля в выделении ТИПОВ первобытного мышления, a занявшись отношениями полов в древних обществах, показала, что половые (как и половозрастные) роли не есть что-то изначально данное, а результат действия социальных условий (Меаd 1935: 14; Мид 1988: 59 и др.), а мы сегодня подчеркнём — результат потребностей ТОГО ИЛИ ИНОГо времени B воспроизводстве жизни1. Критичность и самостоятельность, а затем поиск исторической системности (хотя она продолжает традиции «описательной антропологии») и, наконец, творческая парадоксальность в работах М. Мид дали возможность И. С. Кону также системно исследовать этносоциологию детства. Однако он еще не владел той информацией о первобытном обществе, особенно демоэкономической 2, что есть теперь в нашем распоряжении. И. С. Кон абсолютно справедливо отмечает недостаток историзма ее работ и случайность сравнений, в результате чего М. Мид «не замечает существенных стадиально-исторических и внутрикультурных вариаций» (Кон 1988: 17). Сам исследователь подчеркивает две вещи, важные для нас: 1. Исследуя древнее общество, «современный сентиментальный детоцентризм» приходится отбросить. Производство детей «должно было окупаться» (Кон 1988: 44). 2. Ребенок в определенные 1Термин «воспроизводство жизни» употребляем в демоэкономическом смысле, несущем естественную историческую диалектику (см. прим. 2). Демоэкономические исследования — это исследования наиболее общих исторически постоянных взаимосвязей, которые возникают по поводу воспроизведения жизни в наиболее широком понимании последнего термина, включая отношения «общество-природа». Именно отношения «общество-природа», а не частные иные, включая структурные в философии исторического материализма, порождают основное диалектическое противоречие истории от начала антропогенеза до завершения сапиентгенеза (Кислый 2013: 43 и др.; 256—279 и далее). periоdы первобытного общества вовсе не воспринимался полноценным человеком, он что-то среднее между человеком и вещью (Кон 1988: 217). Противоречащие этому последующие замечания И. С. Кона, что средневековье донесло до нас не только данные о детстве как о «кошмарном сне», по Л. Демозу (Кон 1988: 217), но и картины нежной материнской любви, отношения к системности познания не имеют. Они такого же свойства, как и любовь, уход за детенышами животных у скотоводов. Сочувствие и эксплуатация, даже издевательства, не взаимоисключаются. Однако, с ТОЧКИ зрения социальной исторической психологии детства, наблюдение важно, поэтому ниже на нем немного остановимся. Конечно же, в большом обзоре можно перечислить многие работы, в т. ч. античных мыслителей, или исследования в области теории игр, но продолжая направление, вырабатываемое, прежде всего, М. Мид и И. С. Коном (а оно, собственно, и есть предтеча постструктурализма в конкретных разработках), есть возможность конкретизировать несколько вопросов: 1. Как соотносились между собой половозрастные классы и какого рода конфлик ты могли быть там основными, чем они были обусловлены. 2. Каков был реальный мир ребенка не с точки зрения возрастной психологии современной науки, а с «точки зрения» — а) его, ребенка, т. е. как он воспринимал мир; б) его окружения, исходя из детерминанты его социальных, экономических функций. 3. Как менялось отношение к ребёнку в пределах типов культур во времени и в пространстве. Можно ли как-то структурировать огромнейший поток археологических данных? 4. Как найти в разнообразии данных хотя какую-то первичную систему, историческую модель, которые пока что в первом приближении учитывали бы замечания И. Кона об историзме и неслучайных культурных вариациях. Один из наиболее четких показателей качества жизни человека лежит в показателях количественных, — а именно, в показателе средней продолжительности предстоящей жизни. Этот показатель не является средней статистической каких-то сумм, как часто полагают, a выступает лишь статистико- демографическим модельным показателем, отражающим жизнь поколений. В этом демография сродни истории. Известно выражение, что демография — это история поколений. Соответственно, палеодемографическиев данные дают нам возможность подтвердить или опровергнуть то, что показано М. Мид, и. С. Коном и другими исследователями на этнографических и исторических материалах. Наиболее полные, взаимосвязанные территориально и по периодам 3a несколько тысячелетий палеодемографические статистические материалы (которые можно в первом приближении использовать в демографии) относятся к эпохе бронзы Северного Причерноморья IV—II тыс. до н. э., поскольку именно там проводились достаточно плотно раскопки в 50—80-е г. ХX в., получены массовые, исторически взаимосвязанные в пределах нескольких тысячелетий данные и выполнены антропологические определения пола-возраста, a также проведен социо- демографический и демостатистический анализ. В предлагаемой статье дается предметный обзор таких материалов, в основном, по ямной, катакомбной и срубной культурам. В необходимых случаях приводятся иные, более широкие материалы, в том числе этнографические и проч. Надо четко представить, что в этом исследовании мы, прежде всего, будем опираться na те демографические представления о закономерностях И особенностях исторической трансформации населения, которые считаются достоверными. Иного пути к системности у нас пока нет и вряд ли предвидится. Вопрос количества детей в населении — это не только исследование показателей рождаемости- смертности, но и проблема возможного этапа демографического перехода 4 конкретного населения, понимание изменяемой ценности детей. Конечно, в каких-то отдельных сообществах временно могли проявляться особенности в показателях смертности. Но если не понимать системность процессов, чем пространстве и времени в отношении воспроизведения жизни. Так сложилось в научной практике, что в целом историческая демография больше внимания уделяла количественным данным (численность жителей поселка и др.). Палеодемография изначально имеет более специфический круг источников — любые данные (археологические, исторические) о структуре населения. Поэтому в истории науки больше внимания уделено историческому качеству населения, его диалектической изменяемости, и, соответственно, закономерностям воспроизводства жизни. Теоретическое обоснование разного значения «населения-народонаселения» и взаимосвязанных с этим качественных и количественных сторон демопроцесса — заслуга В. С. Стешенко и В. П. Пискунова (Стешенко 1981: 314 и др.; Кислый 2013: 33-74). 4 Под демографическими переходами (практически $=$ пониманию «демографическая революция») понимаем исторически значимые, эпохальные изменения в структуре населения, вызванные: а) революцией производящего хозяйства (первый демографический переход); б) промышленной революцией и индустриализацией (второй демографический переход). Типология второго перехода и изменения возрастной структуры населения разработаны на многочисленных статистических материалах. Модельная типология, статистика (изменения половозрастной структуры населения) первого демографического перехода разработана впервые А. Е. Кислым на палеогеографических материалах (Кислый 1991; Кислый 2013: 139— 152). занимаются демографы не одно поколение, то каждая частность может гипертрофироваться. Сравним процентные соотношения детских погребений в некоторых археологических культурах на разных территориях, особо выделяя три названные выше культуры (табл. 1). Нельзя не отметить огромную разницу процентах детских погребений B могильниках. И все же заметны некоторые близкие группы могильников по этим показателям. Фактически очень занижены проценты детских погребений в курганных могильни- ках Северного Причерноморья, в особенности в ямной, катакомбной и срубной культурах. <table><tr><td>Могильник, время, культура</td><td>Дети,%</td></tr><tr><td>Архантроп, известные к 1939 году находки синантропов (Крисаленько 1998: 560)</td><td>68,1</td></tr><tr><td>Палеоантроп и ранний неоантроп (Алексеев 1978)</td><td>40,9</td></tr><tr><td>Мезолит Украины (Алексеев 1972)</td><td>29,5</td></tr><tr><td>Васильевка III, мезолит (Потехина 1981)</td><td>29,5</td></tr><tr><td>Чатал-Гююк, неолит, Восточное Средиземноморье (Angel 1971)</td><td>25</td></tr><tr><td>Караташ, неолит, Восточное Средиземноморье (Angel 1971)</td><td>28,5</td></tr><tr><td>Неолит Украины (Потехина 1981)</td><td>30,9</td></tr><tr><td>Олениостровский, неолит (Алексеев 1972)</td><td>15,4</td></tr><tr><td>Кара-Тепе, Геоксюр, неолит (Алексеев 1972)</td><td>32,1</td></tr><tr><td>Выхатинский могильник, эпоха бронзы (Великанова 1975)</td><td>63</td></tr><tr><td>Старый Берпанс, эпоха бронзы (Великанова 1975)</td><td>50</td></tr><tr><td>Караск III, эпоха бронзы (Алексеев 1972)</td><td>43,6</td></tr><tr><td>Джаркутан, II тыс. до н. э. (Алексеев и др. 1984)</td><td>28,5</td></tr><tr><td>КИВАТКАЛЬСКИЙ, II тыс. до н. э. (Деников и др. 1985)</td><td>37,9</td></tr><tr><td>Ямная культура, энеолит-бронза (Круц 1984)</td><td>14,9</td></tr><tr><td>Катакомбная культура, эпоха бронзы (Круц 1984)</td><td>14,4</td></tr><tr><td>Срубная культура, эпоха бронзы (Круц 1984)</td><td>14,8</td></tr><tr><td>Сапателитепа, II тыс. до н. э. (Ходжайов 1977)</td><td>36,7</td></tr><tr><td>Ягодное, Хрящовка, эпоха бронзы, Нижнее Поволжье (Алексеев 1972)</td><td>30,8</td></tr><tr><td>Ливенцова I, IV, эпоха бронзы, Нижнее Подонье (Братченко 1963)</td><td>40</td></tr><tr><td>Кочка III, эпоха бронзы (Алексеев 1972)</td><td>20</td></tr><tr><td>Тасти-Бутак, эпоха бронзы (Алексеев 1972)</td><td>60</td></tr><tr><td>Фирсово XIV, эпоха бронзы (Ражев, Эпимахов 2005)</td><td>73</td></tr><tr><td>Чернянка, белозерская культура, эпоха бронзы (Круц 1984)</td><td>30</td></tr><tr><td>Кочковатое, белозерская культура, эпоха бронзы (Сегеда, Литвинова 1991)</td><td>17,6</td></tr><tr><td>Улангом, Монголия V—III вв. до н. э. (Мамонова 1978)</td><td>20,7</td></tr><tr><td>Ак-таш, скифы IV—III вв. до н. э. (Покас и др. 1988)</td><td>14,6</td></tr><tr><td>Николаевка, скифы IV—III вв. до н. э. (Кондукторова 1979)</td><td>44,3</td></tr><tr><td>Кокель, Тува, III в. до н. э. — V в. н. э. (Алексеев, Гохман 1970)</td><td>21,3</td></tr><tr><td>Калиновская, Политотдельское, Быково, сарматы, Поволжье (Гинзбург 1959; Глазкова, Чтецов 1960; Смирнов 1960)</td><td>33,1</td></tr><tr><td>Бранешты, X—XI вв., Молдова (Великанова 1975)</td><td>23,4</td></tr><tr><td>Сарай-Бату, кон. XIV — нач. XV вв., Нижнее Поволжье (Яблонский 1980)</td><td>29,9</td></tr><tr><td>Мамай Сурка, XIV—XV вв., Надднепрянщина (Каприцин, архив автора)</td><td>53,5</td></tr></table> По могильникам близкого времени Чернянка, Ягодное, Хрящовка, Карасук II такой показатель в два и более раза выше. Случайно ли это? Наверное, нет, если учесть, что Чернянка — грунтовой некрополь, а по поводу выборок из Ягодного и Хрящовки отмечается, "что здесь тщательно собирался костный материал, включая и детские скелеты"; аналогично и с Карасуком II (Алексеев 1972: 12, 87). Грунтовые могильники, в целом, дают более реальный процент детских погребений (Круц 1984: 87), при их раскопках, как правило, палеоантропологическому определению поддаются все остеологические и краниологические материалы, которые сохранились. Известно, что в 50-х гг. детские скелеты, а тем более редкие по сохранности младенческие, часто вовсе не брались при раскопках для изучения. Поэтому В. П. Алексеев часто писал, что по многим могильникам исчислять продолжительность жизни населения нет смысла, она будет «завышенной» (Алексеев 1972: 13). И здесь наступает момент истины: невозможно без знаний о закономерностях демографических процессов понять, сколько же потеряно детских скелетов. Во всех т. н. «выборках» 5 соотношение числа умерших в разных возрастных категориях — при родах, до года (естественно, т. н. младенческая смертность была в сравнении самой высокой), до 5 лет и до достижения зрелости, — будет часто обратным тому, что известно этнографически, из достоверных демостатистических источников прошлого и даже из современной практики жизнедеятельности. Понятно, что абсолютной точности здесь достичь невозможно, однако проблема в том, что даже самые тщательные сборы скелетных останков не отражают реальную картину соотношения взрослых и детей в населении или реальное население. Теперь это стало понятно археологам, которые ранее при обнаружении небольшого количества детских скелетов B «хорошо сохранившемся могильнике» смело предполагали, что в данной общине: или детей было меньше, или там смертность детей была более низкой, за детьми, мол, ухаживали и проч. А если смертность казалась высокой, то можно было это связать с наличием инфекционных заболеваний в поселках ранних земледельцев (Алексеев 1972). Мы видим, что отдельные могильники разного времени, в основном грунтовые, дают более $60 \%$ погребений детей. Примером могут быть неолитический Вовнижский могильник, Выхватинский, Фирсовский и Балановский могильники эпохи бронзы, некоторые могильники средневековья. Ниже покажем на примере Выхватинцев, что даже такие данные не всегда являются эталоном, а тем более возможны как системные (связанные с закономерностями демоэкономики), так и случайные колебания в показателях смертности. Разные исследователи предлагают определенные способы коррекции детской части выборок. Г. Бротвелл допускает, что некоторые серии могут представлять реальную детскую смертность. Отсюда его широкое предположение, что соотношение тех, кто будет представлен от рождения до 20 лет, и грудных детей может быть в границах 4:3 ли 4:1 (Brothwell 1971: 130). К. Вейс также пошел по пути значительного доверия фактически представленным антропологическим материалам. Он считает, что уровень смертности грудных детей может быть 10—40%, а детская смертность вообще может изменяться от 30 до $70 \%$ (Weiss 1972: 27). Соответственно, исследователи строят несколько таблиц смертности по одному и тому же материалу, а выводы гадательны. Что в таком подходе не может устраивать в принципе? Во-первых, предположение, что смертность грудных детей, полученную по археологическим (палеоантропологическим) материалам, можно все же как-то приравнять по уровню достоверности к данным о смертности этой же возрастной группы, о которой мы знаем по материалам научной демографической статистики для традиционного общества. То есть, при широких исторических сравнениях выводы будут некорректны. Сам по себе разброс процентных значений детской смертности, даже в сходных культурах, показывает, что мы имеем не выборки, что они не случайны в математическом смысле и не отражают адекватно генеральную совокупность. Bо- вторых, колебание детской смертности никак не связывается с возможными всплесками или падениями в приросте населения, с исторической типологией населения. Те колебания, которые наблюдаются, воспринимаются просто как возможные. Конечно же, палеоантропологи, выполняя СВОИ расчеты, ориентируются, в первую очередь, на определённые закономерности в исторической смертности детей, в том числе на такие данные, что точно статистически зафиксированы (см. к примеру, смертность в России: Кислый 2013: 84, табл. 2,1). И тогда весь вопрос можно упростить до уровня реконструкции недостающей (или системно искривленной) части «выборки». Но былобы ошибкой полагать, что изменения в возрастных группах полностью подобны второму демографическому переходу периода промышленной революции. Переход к производящему хозяйству знаменуется не увеличением, а падением продолжительности жизни населения. Тому есть четкие и статистические, и демоэкономические объяснения (Кислый 2013:143— 147). Проведение реконструкции отсутствующих частей «выборки» является очень сложным вопросом. Если это касается детской части выборки традиционного общества с его тысячелетней историей, то сложность состоит, главным образом, в том, что процент детских погребений мог также варьироваться в зависимости от темпов прироста населения. Соответственно, мы не можем ориентироваться во всех случаях на самые высокие показатели детской смертности, которые нам известны. Но если нам известны условия развития исследуемого общества, и мы можем с достаточной достоверностью реконструировать по археологическим данным, что это общество можно изучать, используя т. н. стационарную модель (постоянные и равные наблюдаемые числа родившихся и умерших, прирост равен нулю, половозрастная структура населения не меняется), то не будет значительной ошибкой предположить, что там детская смертность достигала 70 процентов. Если общество переживало ярко выраженные кризисные явления, имело минусовый прирост населения, то смертность должна была достигать $80 \%$ и более. Для значительного периода становления основ производящего хозяйства будет действовать т. н. стабильная модель (с очень невысоким, растянутым во времени и постоянным темпом прироста; структура такого населения, однажды пройдя стабилизацию, в дальнейшем остается неизменной), которая в итоге соответствует 50—55% детской смертности. Собственно, именно такой вариационный разброс этих значений отражает таблица 1. Для расцвета основных культур эпохи энеолита- бронзы на территории Северного Причерноморья, а также в скифское время целесообразно принять 50—55% детской смертности. Исходя из очень многих палеодемографических наблюдений, возможна реконструкция возрастного состава населения. Образно МОЖНО сказать, ЧтО «фрагментированная» половозрастная структура древних обществ (верхняя часть возрастной пирамиды) требует такой же реконструкции целого, то есть, структуры населения, как и «полная» реставрация профилей сосудов, от которых в руки археологов часто попадают только верхние фрагментированные части. В таком случае надо очень хорошо знать типологию керамики соответствующего времени, а в нашем случае — знать исторические типы трансформаций народонаселения, палеодемостатистику. Как своеобразность археологических источников о развитии общества предусматривает наличие специальных приемов для поиска исторической информации, так и палеоантропологические данные предусматривают, что надо выработать специальные приемы получения демографической историко-демографической информации (Кислый 2010). Это одна из самых главных задач палеодемографии, она важнее подсчетов числа жителей поселка, города и т. п. Далее покажем влияние смены исторических этапов воспроизведения народонаселения (лишь один возможный эпизод демографической революции) на примере населения Украины эпохи энеолита-бронзы. Население степи, которое представлено ямной, катакомбной и срубной культурами, исходя из археологических данных, должно было иметь определенный прирост своей численности; это древнее население, стремящееся к стабилизации, или население, которое можно описать в рамках модели стабильного населения (с определенным приростом и неизменной возрастной структурой). Другое дело, позднетрипольское население, которое оставило Выхватинский могильник. Оно в демографическом плане может оказаться более «развитым», то есть таким, которое прошло основные этапы демографического подъема. Другими словами, на время возникновения самого могильника земледельческие племена Поднестровья, наверное, имели более близкий к традиционному тип воспроизводства населения — с высокой рождаемостью и довольно высокой смертностью, чем у древних скотоводов степи. Учтем также то, что Выхватинцы — это всетаки завершающий этап развития культуры Триполья, археологически могильник выглядит как могильник «довольно бедного поселения» (Энеолит CCCP 1982: 239). Поясним лишь отдельные моменты. С началом этапа положительного прироста населения начинается процесс стабилизации, который достигается через несколько поколений, пока начавшиеся изменения не коснутся всей возрастной структуры. С началом изменений доля детей в населении будет расти, особенно младших возрастов, но пока «идет» стабилизация, продолжительность жизни падает. Ситуация характерна для начала революциипроизводящего хозяйства, т. е., для перехода к новому образу жизни. Население, растущее в геометрической прогрессии, тем быстрее убывает, чем больший темп прироста. Этим объясняется тот факт, что население Чатал-Гуюка, по сравнению с населением Северного Причерноморья в эпоху неолита-бронзы, возрастало более высокими темпами при более низкой продолжительности жизни (Кислый 2013: 144—145 и др.). Собственно, у населения ведущих центров производящего хозяйства очень быстро сменялись поколения, это было молодое население, в котором значительное количество молодых людей «вырабатывалось» до 18— 20 лет и в дальнейшем становилось обществу демоэкономически ненужным, т. е., до этого возраста умирало до 50— $60 \%$ родившихся. Чем больше поколений молодых, трудоспособных людей за определенный промежуток времени будет «поставлено» демоэкономической системе, тем быстрее идет развитие древнего общества (Кислый 2013: 114—152). Естественно, преобладание в древнем населении детских и юношеских возрастов требовало системных норм удержания власти «ареопагом» и стабилизации отношений, и только преобладание старших возрастов создает детоцентризм отношений, о чем говорит, в частности, И. С. Кон (Кислый 2020). Если какое-то увеличение продолжительности жизни и возможно было для рассматриваемых периодов бронзового века, раннего железного века и др, то только на заключительной фазе демографического перехода, когда увеличивался контингент тех, кто жил в старших возрастных группах. Заметим, что перерасчеты одним И тем же методом показателей продолжительности жизни для населения эпохи бронзы Северного Причерноморья (катакомбная культура) и населения Украины по переписи 1897 г. дают практически одни величины (Кислый 2013: 120—122 и др.). Классики демографии о таком возможном эффекте говорили и ранее (Эдвард Россет и др.), и лишь археологи и антропологи «видели» положительный и «прогрессивный» прирост продолжительности жизни населения с каждым новым этапом «развития». Вместе с тем, каk свидетельствуют палеодемостатистические материалы, отдельные лица в первобытном обществе могли доживать до глубокой старости. Но вообще правильным является вывод, что древние общества были обществами без стариков (Россет 1981: 172, 178), они нужны были еще в меньшей мере, чем дети. Демоэкономическая потребность в человеке в первобытном обществе резко снижалась с достижением определенного возраста. Вывод из этой части исследования таков. При всех возможных трансформациях необходимо, прежде всего, исходить из того, что детей в составе населения было очень много, но можно проследить и некоторые вариации. Их относительная численность вырастала и могла быть характерной в структуре увеличивающегося населения в периоды начала демографического перехода (переход к производящему хозяйству), после каких-то кризисов, войн, в моменты становления археологических культур (не всегда) и т. п. Дети были востребованы в воспроизводстве жизни социумов, и в общественном труде были задействованы с очень раннего возраста. С другой стороны, институтов «планирования» населения, его качества, численности семей не было. Поэтому деструкции экономического пана, длительное экстенсивное «развитие» провоцировали инфантицид и/или геронтоцид (отказ от заботы, оставление, выбрасывание, иногда прямое убийство). При этом существовала половая дифференциация инфантицида. В случаях временной относительной экономической ненужности в детях (достижение государственности, появление рабов или иное) детей (девочек особенно) также могли лишаться разными способами. Соответственно, для археолога при анализе артефактов МОЖНО смоделировать, подчеркнем, несколько ситуаций. 1. Стационарное население: В нем ничего не изменяется, нет прироста — положительного или отрицательного, и миграций. Это самая простая модель, и ее можно применять, если поиск/анализ упростить до предела для тысячелетий истории. Так и поступают практически всегда, когда строят таблицы смертности по палеодемографическим материалам. В этом случае можно полагать (упрощенно, модельно), что мир детства также не изменялся. Нами предложены расчеты стабильного населения по материалам палеодемографической статистики (Кислый 1991). 2. Процесс стабилизации возрастной структуры с положительным приростом появляется как (а) потребность, затем и (б) возможность роста численности населения. Контингенты детского возраста, в т. ч. и раннего, будут желаемы, можно ожидать, что в археологическом материале этого времени будет наблюдаться повышенное число предметов (игрушек), связанных с «территорией» детства. 3. Достижение стабилизации: При отсутствии убийства стариков несколько вырастает продолжительность жизни населения. Возможны конфликты поколений и усиленная эксплуатация младших возрастных групп. Игрушки могут играть роль лишь вспомогательного дидактического материала или почти отсутствовать. 4. Длительный демоэкономический «кризис» как необходимость трансформаций, перекосы (с нашей точки зрения) в качестве населения. Об этом далее. Таким образом, обратимся к ситуациям половой эксплуатации, возможном их отражении в археологическом материале, древнейшей «судьбе» игр и игрушек. В периоды становления производящего хозяйства резко вырастает потребность в мужском труде, соответственно, в приросте мужской части населения, поэтому продолжительность жизни мужчин может быть выше, чем у женщин. Без такого искривления естественного воспроизводства жизни социумы просто бы не выжили. Одна условная женщина (остальные были в демоэкономической системе просто не нужны) могла родить 8—12 (также условно) детей (из них условно «нужна» лишь одна девочка), но один мужчина не мог обеспечить все потребности социума, семьи (войны, занятие новых территорий, уход за скотом, расчистка леса или камней, проч.). Поэтому женское потомство просто оставалось без должного внимания и чаще всего предавалось частичному уничтожению (заметим; нам вовсе не важно в этом случае знать, сознательно или бессознательно проходил процесс), мужское потомство было более востребовано, его выхаживали. У богов человек периода становления, развития производящего хозяйства, а затем на всех этапах истории кочевник, скотовод, воин будут просить многочисленное потомство сыновей. И связано это будет отнюдь не с потребностью передачи возникшей патриархальной собственности (по ф. Энгельсу и др.), а с проблемами воспроизведения жизни. Многие письменные и этнографические источники сохранили реликтовую первозданность отношений к женскому потомству. Известно послание грека жене (I в. до н. э.) с указанием ухаживать только за новорожденным мальчиком (Хаджнал 1979). Красноречив гавайский эпос: «Так будет, если счастье не обманет нас и первым родится сын. Но если первой родится дочь, она умрет, и все дочери умрут, потому что первым у нас должен быть сын» (Халеоле 1987). Тексты «Ригведы» полны такими обращениями: «Ты, о Агни, — Тваштар, (когда даришь) почитающему (тебя) богатство в виде сыновей» (Ригведа. II, 1, 5). Марксистские мифы в понимании патриархата сегодня надо если не забыть, то значительно откорректировать (Кислий 2011а), ибо с ним, с патриархатом, начинается настоящая половая, классовая эксплуатация, и наиболее эксплуатируемым половозрастным классом становятся молодые мужчины. Отметим, регулярно, постоянно na протяжении тысячелетий. Многие мужчины были не только отделены от целого ряда благ, в т. ч. от «прав» иметь семью, потомство, их демоэкономической задачей было — отдать свой труд и вовремя умереть, освободив «социальную нишу» для последующих молодых мужчин. Поэтому (а не по причинам особых культурных норм отдельных племен) возрастные классы и имущественные классы «классового» общества исторически последовательны и неразделимы. В их основе — эксплуатация. Повышенная смертность женщин (в т. ч. и во время родов) была одной из причин падения общей продолжительности жизни населения. Отдельно взятая марксистская теория классов не системна, или, скажем четче, недостаточно экономична, политизирована. В отмеченном выше — сущность эксплуатации и возможных исторических трансформаций. Тот социальный класс, который обеспечивает прогресс, должен быть эксплуатируемым. Для нашей темы вывод очень важный. Практически наверняка в социумах переходного уровня мы будем наблюдать наличие «девичьих» игрушек, божков в виде женщин (куклы- обучалки, женские божества, роженицы-символы и проч.), и очень мало «мужских» игрушек. Мужчина с «младых ногтей» должен был «играть» с животными (ласкать, лелеять, любить, учиться уходу и закланию), уподобляться зверям, рыбам и проч. Играть по-иному ему просто не разрешалось, ибо это мешало функционированию демоэкономической системы. Заметим, М. Мид была права, когда полагала, что мир ребенка — это его рациональный мир, а воспитание его искривляет. Зарождается первая исторически системная протоидеология — запрет рационального познания. Мужчина ответственен за этот мир, а значит имеет власть, детей, собственность, скот. Он может все, но не может родить. И тогда потребовалась протоидеология, в рамках которой мужчина производит потомство, или уподобляется женщине. Боги-мужчины рожают, чего нет в природе. B мировосприятии социума, потребности которого в преобладающем приросте мужского потомства были «неестественно» (условно неестественно) генерализированы, устанавливается мифологическая связь таких понятий, как рождаемость- плодовитость, с мужчинами, а не с женщинами. Отсюда многократно повторяемая формула: «Авраам родил., Ламех родил» и др. (Быт. 4: 18, 5) 6. Или Яхве — Йакову: «Цари произойдут из чресл твоих.» (Быт. 35: 11), или чудесные случаи рождения Афины из головы Зевса (Апполодор I, 3, 6), Савитри — из тела Брахмы (Темкин и др. 1982: 75), или Евы — из ребра Адама и т. п. Отметим еще раз: это — система взглядов, потребность именно таких, не других, мировоззренческих основ, связанных с определенным типом воспроизводства жизни, а не потребность доказательства происхождения по отцовской линии. Последнее не нужно было доказывать в обществе библейских патриархов и многих других. Здесь, в этом моменте, находится исток и потребность так часто наблюдаемой нами в древности и как реликт сегодня традиции неизображения (т. е. отсутствия реалистических изображений, ибо изображение — суть отражение, познание реалий, особенно детьми) в культуре народов. Чем сложнее были условия жизни населения, чем востребованнее был мужчина, тем меньше в обществе будет реалистических изображений, в том числе игрушек, изображающих мир вокруг человека. у земледельцев или при комплексном хозяйствовании период деструкций (перехода) был короче или был менее болезненным. Более того, после оседания на землю, знакомства с агрикультурой кочевники всегда изображали некие реалии. То есть, проблема не в абстрактной «традиции древнего народа», а в экономике сообществ, вынужденных заниматься производящим хозяйством. Условная, графическая орнаментация и передача абстрактной информации дольше будет присуща скотоводам, населению гор, аридных зон, пустынь, проч., а реализм в изображениях, отражении мира — земледельцам. Отличия и особенности существовали в эпоху до первого демографического перехода в социумах продуктивных собирателей, рыболовов, охотников. Там было необходимо познание мира еще богатой природы, и, если не было особых трудностей перехода, то изображения были необходимы. Важно замечание А. В. Меня, что у израильтян, когда они на долгий период оседали на землю, возникало иное мировосприятие и потребность в изображениях (Мень 1991: 251). Косвенно его подтверждает находка бронзовой (с золотыми и серебряными вставками) фигурки «золотого тельца» в наслоениях поселения Ашкелон недалеко от ТельАвива — одного из немногих изображений эпохи бронзы с ханаанской земли (Wolf 1991: 507). Прямое подтверждение мысли находим в нескольких местах Ветхого Завета, к примеру, в рассказе об отливке «золотого тельца» во время остановки возле горы Синай (Исх. 32: 8) или после оседания в Краю Обетованном: «Когда ты родишь сыновей и сыновей твоих сыновей, и состаритесь вы в Крае, и развратитесь, и сделаете идолов, изображающих что-то.» (Второзак. 4:25). Этнографические параллели (дагестанцы, грузины, азербайджанцы) также свидетельствуют (Голан 1993: 241), что в рамках одного этноса могут существовать чисто геометрические орнаменты (горные районы) или преимущественно растительно-животные (равнина). Безусловно, na библейские сказания накладывались различные традиции. Особенно это заметно при сравнении различных мест Ветхого Завета. Но многочисленные запреты на изображение в Ветхом Завете (более 7 раз в разных вариациях, иногда впереди всех других заповедей) сводятся к одному первоначальному: нельзя изображать не только чужих богов (или их символы), нельзя изображать все, что приводит к познанию сущности вещей (поскольку познание является отображением), даже Яхве, если это приведет к отождествлению его с возможностью реального познания. Следовательно, нельзя изображать что угодно, существующее во всех сферах: «Не делай себе резьбы и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле, и что в воде под землей» (Второзак. 5: 8). Мировосприятие земледельцев в большинстве случаев было более открытым. Например, Л. Б. Переверзев и А. В. Мень признают, что магизм оседлых племен характеризуется рациональностью, познанием сущности вещей (Переверзев 1966: 100, 101; Мень 1991: 187 и др.). А. В. Мень отмечал: «Крестьянин...., как правило, по своей натуре язычник. Он гораздо ближе, чем кочевник, связан с природными циклами, он чувствителен к проявлениям стихийной жизни..., он не может обойтись без магии и волшебства, ибо они — важное средство в его хозяйстве.. Израильтяне всему должны были учиться у хананеев. Они знакомились не только с их искусством виноделия или строительства крепостей, но и с их пышными религиозными праздниками. Им объясняли, как зависит урожай от обрядов плодородия, совершаемых в честь Астарты (Мень 1991: 251). Здесь также чувствуется оригинальность мысли м. Мид с ее наблюдениями изменений половых социальных функций. Для последующих характеристик эпохи производящего хозяйства сначала коротко обратимся к периоду верхнего палеолита (отметим, что, возможно, именно там проходил самый первый демографический переход), когда также был возможен и востребован прирост населения. Достаточно многочисленные изображения этого времени из Западной Европы, как и изображения эпохи ранних земледельцев, дородных (часто с подчеркнутой стеатопигией и проч.) женщин чаще всего связывают с культом роженицы, плодовитости/плодородия, поклонением женскому божеству, хотя мнения не однозначны. По нашему мнению, продуцирование и использование палеолитических «Венер», безусловно, было социальным имиджмейкингом явления непосредственного воспроизведения жизни, а не лишь культом и проч. Сама по себе женская стеатопигия анатомическая особенность лишь немногих племен (в основном бушмены) Южной Африки, и этому есть объяснения. Вряд ли условия жизнедеятельности, природные ее факторы были в Европе настолько близки Африке. Также вряд ли в Европе такой имиджмейкинг имел везде основой особенности природного мужского либидо, ведь контингент «брачующихся» или, вернее, вступающих в половую связь, в первобытном обществе был представлен преимущественно молодЫми мужчинами, продолжительность жизни была не высокой. Все же допустим, все женщины верхнего палеолита Западной Европы с юных лет имели развитую стеатопигию, немолодую внешность, значит лишь незначительный по численности в том населении контингент «опытных» мужчин они на уровне подсознания привлекали. Но тогда распадается очевидное, природой обусловленное: наиболее юные девушки не привлекали молодых мужчин. А это уничтожение самых ОСНОВ непосредственного воспроизводства жизни. Есть над чем подумать в рамках адекватных моделей воспроизводства жизни. Заметим для внимательного читателя, мы говорим о верхнем палеолите, а не об иных периодах трансформации культуры, потому что тема очень многогранна. Поэтому вполне возможно, что малые формы скульптуры верхнего палеолита в большей мере были рассчитаны не на мужчин, их либидо и/или поклонение (как это реконструируют), а на молодых представителей женского потомства, даже на девочек. Их задачей было родить как можно больше, состариться, умереть. Этого требовала демоэкономика. На мужчин репродуктивного возраста, вероятно, была направлены такие изображения, как «Венера» Брассемпуйская, лишь некоторые экземпляры из Пиренеев, возможно, но не однозначно, часть статуэток из т. н. «сибирской серии», часть графических изображений. Отсюда наше предположение, что изображения палеолитических «Венер» чаще всего представляют и божество, и детскую, а именно женскую первую в истории, возможно, первоначально инстинктивно вызванную протоигрушку. Они часть познания, воспитания девочки, суггестия женской «славы» и участи, имиджмейкинг воспроизведения жизни. Естественно, и речи быть не может о том, что перед нами «секс- игрушки» и т. п., вылепленные женщинами для неудовлетворенных мужчин (Искрин 2007), хотя в размышлениях названного автора о соотношении полов есть верные замечания. Если бы автор был прав, и если бы «тогдашние» мужчины были бы столь же свободны, как и мужчины нашего времени, то изображения дородных женщин или/и юных постоянно встречались бы в наскальной живописи. Не лишне в этом случае понять физиологию мужского либидо, особенности его проявления в традиционном и первобытном обществах (см. в частности: Семенова-ТяньШанская 2010: 16). В целом, же статья — яркий пример модернизации психологии первобытного молодого человека. Предположим также, что некоторые веретенообразные статуэтки в обществах не маскулинных, а более фемининных, т. е. допатриархальных, играли роль атлет-дефлоратора, которыми оперировали старшие женщины. Естественно, в древнейшем фемининном обществе дефлоратор редко имел форму фалоса, но мальтийские «Венеры» можно рассматривать «с двух сторон». По крайней мере, отмечаемые исследователями рифления статуэток и/или непропорциональное увеличение головы, сужение ног могли нести некоторые практические (кроме эстетических или изобразительных) функции. Первобытные культуры разделяли людей по признаку пола с момента рождения, мир мужчин и женщин существовал будто бы параллельно. Разница в средней продолжительности жизни женщин и мужчин показывает, насколько разными могли быть эти миры (Кислый 2013: 127 и др.). Мальчик, будущий мужчина, играл в ином месте. Там, где изображены были иные боги и сцены — звери, охота, кровь и добыча. Так решается еще одна загадка палеолитического искусства: в наскальной живописи почти нет рожениц, а среди малых объёмных форм редки изображения животных 8. Это разное искусство разных миров, женского и мужского. Если наше предположение верно, то к предыстории детских игрушек в древнейших обществах яркого гендерного разделения надо отнести большинство женских статуэток малых форм. «Сибирская» серия статуэток, не содержащая признаков стеатопигии, лишь подтверждает эту гипотезу, ибо именно ona произведена, вероятно, в тех условиях, когда имиджмейкинг воспроизводства себе подобных не был столь актуален. Или время уже пришло иное, или мы наблюдаем относительную обеспеченность воспроизводства жизни. Однако это отдельная тема. Вернемся эпохе бронзы Северного Причерноморья. Итак, разные археологические культуры могут достаточно четко укладываться в разные модели воспроизводства жизни, и могли иметь характерные игрушки или их не иметь. Подвижные скотоводы и земледельцы — также разный ТИп отражения воспроизводства жизни. Отсюда для нас еще один важный вывод. По образцам искусства и первых, и вторых можно определять, что перед нами, какое могло быть детство. Известно, что трипольская культураимеет все черты комплексного аграрного хозяйствования с яркими земледельческими традициями. И она богата не просто многочисленными реалистическими изображениями, но на сосудах находим изображения как животных, так и человека, в том числе женщин. Аналогично скульптура малых форм представляет и человека, и животных. Часть из них «вылеплены детскими руками» (Старкова 2020: 101), известны игрушечные повозки (Гусев 1998), погремушки из глины или природные образования, которые использовались как погремушки. Сравним культуры более скотоводческой направленности, и даже протокочевнической — ямная, катакомбная, каменская, бабинская, срубная исключительно редко предоставляют реалистические изображения, в них наблюдаются значимые половые диспропорции сторону маскулинизации общества, необходимость передвижений, причем, вернее всего, в связи с трудностями демоэкономических трансформаций («развития»), для захвата чужой собствености, скота и женщин. Мы можем какие-то предметы быта (маленькие сосудики, округлые небольшие терочники, проч.) связать с территорией детства, но интерпретировать значимое количество артефактов в качестве явных игрушек не получится. Рассмотрим примеры. На поселении ранней бронзы Глейки II близ Керчи часто встречаются каменные округлые «терочники» и рыболовные грузила. Крупные по размерам терочники либо действительно затерты, имеют следы сработанности (рис. 1: 2), либо это грубые предметы со сколами, применявшиеся как ударные орудия (рис. 1: 1). В коллекции также много небольших терочников с рыхлой поверхностью, ими вовсе не работали (рис. 1: 3). Возможно, это детские «рабочие игрушки» или какой-то счетный материал. Аналогично можно рассматривать маленькие глиняные кружки, выточенные из стенок лепных сосудов (рис. 1: 4). Подобно этому, среди грузил есть крупные, рабочие (рис. 1: 5, 6), но есть и совершено небольшие. Часть грузил имеет антропоморфную форму (рис. 1: 7). Аналогичные предметы известны в Трое 1, II и интерпретируются как антропоморфные изображения (Blegen et al. 1950: 127, type l; 360, 34-l, 35—208, 35—40). С переходом к оседлости, к земледелию, скажем, в сабатиновской культуре, известны фигурки животных, большинство из них — и предметы культа, и игрушки. A переходная, скотоводческо-земледельческая белозерская культура вновь отличается бедностью изображений. И это удивительно, ведь она очень схожа с сабатиновской, лишь наблюдаем определённые элементы упадка степной экономики.  Рис. 1: Артефакты детского и врослого миров некоторых культур эпохи бронзы. Ранняя бронза Крыма, поселение Глейки-1: 1—3 — каменные ракушечниковые терочники; 4 — фишка из стенки лепного сосуда. Средняя бронза Крыма,разные поселения каменской культуры Восточного Крыма: 9—16 — предметы «визуальной туманности; 9, 10 — кость, пос. Каменка; 11, 12, 14 — камень, пос. Каменка; 13 — керамика, пос. Киммерик; 15 — раковина, пос. Маяк; 16 — кремень, пос. Планерское (по Кислый 2011: 195, рис. 4). Поздняя бронза: 17 — Поволжье, с. Ишеевка, детское курганное погребение срубной культуры (по Буров 1974: 27, рис. 14). Аналогично можно характеризовать ранний железный век, но необходимо учитывать, что культура скифов синполитейна. Любопытное образование — каменская культура Восточного Крыма. Она близка к бабинской, но в большей мере параллельна по времени катакомбной. Собственно, это одна из ветвей катакомбной культуры, получившая развитие на местной почве. Культура широко представлена поселениями, их жители — земледельцы, скотоводы и рыболовы, очевидно широко практиковали морские промыслы, в т. ч. для дальних походов. Можно уверенно говорить, что мировоззрение каменцев также не допускало реализма изображений. Но, как часто бывает в подобных случаях, вплоть до современности, допускались «визуальная туманность», угадываемая реальность (Grабаг 1992). Это могли быть схожие с животными камешки, кости, какието природные формы (рис. 1: 9—16). Часть из них была детскими игрушками (Кислый 2011). Именно дети, более свободные от запретов общества, обладая природным воображением, стимулировали реализм игрушек. И здесь еще раз отметим прозорливость в реконструкции детского мира Маргарет Мид. Именно дети, еще не получив традиционных установок и культурно обусловленных запретов, могли быть носителями опыта видения образов в природных формах или в лишь частично изображенном. Возможно, поэтому сосуды срубной культуры так часто содержат лишь отдельные элементы орнаментальных композиций или даже рисунки, прочерченные неумелой рукой. К примеру, на небольшом сосуде (высота 8 см) из детского погребения (Ишеевка, курган 1, погр. 4, Поволжье, Буров 1974: 27, рис. 14) есть явно неловкие детские начертания, а рядом (внизу, по центру развёртки и справа) более уверенной рукой взрослого прочерчены ровные линии и прямоугольники (рис. 1: 17). Вероятно, имеем дело со «школой» «срубной» общины. Хотя это лишь предположение, которое следует рассматривать в комплексе с идеей развития у срубников элементов протописьменности. Археология в содружестве с иными науками могла бы помочь социологам детства, культурологам избежать многих ошибок. В наше время не только «сентиментального детоцентризма», но сентиментального восхищения прошлым все чаще встречаются исследования, которые в ярких красках описывают опыт воспитания прошлого. Безусловно, в этом опыте превалирует позитив, и его надо изучать. Но исследователь должен иметь нишу (возможно, какие-то закрытые исследования), где можно исследовать не гуманизм и прогресс, а воспроизведение жизни. Обратимся к обещанному в начале статьи и важному для нашей темы культурному парадоксу эксплуатации детей и проявлений любви к ним, а также любви к животным и проч. Автор статьи в начале 90-х исследовал трудовую занятость детей в Средней Азии (Туркменистан). Проводились социологические опросы и анкетирование. Школьник старших классов в год отрабатывал в поле, на складах хлопка и др. в среднем от 1176 до 1400 часов, что почти равно занятости рабочего «развитых» стран. Ребенок также абсолютно был необходим в домашнем хозяйстве, и пока существует родительская семья, требовалась замена выросших старших детей младшими для выполнения определенных возрастных функций (Кислый 1990). Но демографы, выходцы из тех мест, в СВОИХ исследованиях о причинах многодетности семей уверяли, что она проистекает от традиционной любви к детям. То есть, даже для ученыхспециалистов любовь к детям была функционально окрашенной. Отправка детей «на хлопок», когда его кусты и коробочки до крови ранили руки, лишение детей детства, школы воспринималось как воспитание трудом силы воли и т. п. При этом модно былосоздавать орнаменты и игрушки на тему красивых хлопковых коробочек и проч. Экстраполируя ситуацию na древность, понимаем, что ребенок просто не мог играть и использовать игрушки так, как привыкли мы. Мальчики «играли» в мужские игры, при этом роль игрушек часто выполняли натуральные предметы быта и/или животные. К примеру, играли с кнутом, ножом, палкой; с петухом, гусем, собакой, пытались их оседлать и проч., иногда мучили животных до смерти. Мальчики 7—9 лет у скотоводов с ранних лет помогали на пастбище (в доме их должны были заменить родившиеся братья помладше). Игры в куклы, культ кукол им просто были противопоказаны. B обществах скотоводческой направленности, особенно засушливых, аридных зон экстенсивного хозяйствования, делать для игр фигурки, к примеру, животных, не было никакой потребности, ибо научение проходило на натуральных объектах, при этом с очень ранним искривлением натуры ребенка, с приучением его к тяжелому труду, к уходу за скотом, его убою. Никакие реалистические (культовые) поделки не могли заменить жертвенное животное на алтаре и сына-жертву божеству в благодарность за ожидаемое и необходимое более многочисленное потомство. У земледельцев при относительно сбалансированном хозяйствовании появляется возможность использовать более рационально и скот, и детей, производить культово-игрушечный дидактический материал. Девочки «играли» в куклы, но это была в большей мере не игра в нашем ее восприятии, а необходимое приучение K определенному социокультурному поведению, в том числе и принципиальная готовность к «оставлению», неуходу за будущим ребенком. Возможно, разбивание палеолитических «Венер», широко отмеченное специалистами, — звено этой же цепи селективного воспроизведения потомства. Культовое,этнографически известное уничтожение куклы-врага, «спорт» и драки до крови в качестве традиционных народных игр в современных исследованиях чаще стыдливо упускаются. Между тем даже автору настоящей статьи приходилось в первой пол. 60-х принимать участие в кулачных боях «до первой крови», где «игрушками» были железные булавы и стрелы. Естественно, в такой статье, как «Народные традиции и праздники как условие духовнонравственного воспитания детей» (Тотонова, Николаева 2017), речь будет лишь о гуманных традициях. И все же в некоторых исследованиях народных детских игр, в сказках находит отражение их первобытная жестокость и т. п. Заметим, что статья Ю. Ю. Тотоновой и др. посвящена исследованию народа севера саха (якуты). Но можно познакомиться с неожиданной презентацией школьника также из Якутии (г. Удачный) на тему «Традиционные игрушки и игры якутов». Нет сомнений, текст презентации составлен при помощи учителей, взрослых (Марков 2018). Важно, что в нем нашли отражения силовые игры мальчиков, факты запрета на изображения человека в повседневности, при этом замечается, что «куклы появились позже». Как правило, игрушку-куклу считают едва ли не первой в истории игрушкой. Такое наблюдение отНосится к земледельческим обществам и обществам ранних цивилизаций, а в презентации якутского школьника явственно нашли отражение обычаи скотоводов севера, т. е. условия экстенсивного хозяйствования. На этом примере вновь видим, как важно различать скотоводческие, кочевнические и земледельческие общества, население na разной стадии демографических трансформаций, особенно в связи с переходом к производящему хозяйству, население периода становления и упадка культуры, и как важно следовать примеру независимости исследователя Маргарет Мид. Таким образом, избрав своеобразной «путеводной нитью» демо-экономические демостатистические параметры и модели, виДим воЗМОжностЬ анализировать закономерности трансформаций воспроизведения B целом, воспроизводства непосредственной *изни a также роли в первом и втором случае такого сложного инструмента обеих воспроизводств, kаk детская игрушка. В древности игрушка была больше, чем игрушка... Поэтому есть все основания полагать, что археология вместе со смежными дисциплинами может существенно развить социологию детства. В заключение позволим себе дополнить существующие определения игрушки таким, что суммирует наши наблюдения. Игрушка — любой предмет, используемый ребенком (или взрослым и ребенком) для игры (особого моделирования ситуаций воспроизведения жизни), специально созданный для этого или приспособленный для этого из природной среды обитания (включая животных), из мира взрослых, а также из собственного мира ребенка. ## I. Список Сокращений <table><tr><td>АДІУ-</td><td>Археологія і давня історія України. Київ.</td></tr><tr><td>АЕС-</td><td>Археологія євразійських стіпей. Казань.</td></tr><tr><td>АлтПГУ-</td><td>Алтайский государственный педагогический университет. Барнаул.</td></tr><tr><td>АлтУ-</td><td>Алтайский государственный университет. Барнаул.</td></tr><tr><td>АН-</td><td>Академія наук.</td></tr><tr><td>АН РТ-</td><td>Академія наук Республіки Татарстан. Казань.</td></tr><tr><td>АН СССР-</td><td>Академія наук СССР.</td></tr><tr><td>АО-</td><td>Археологічні пам'ятки УРСР. Київ.</td></tr><tr><td>АП УРСР-</td><td>Археологічні пам'ятки УРСР. Київ.</td></tr><tr><td>АСА-</td><td>ассоціація «Северна археологія».</td></tr><tr><td>АЭАЕ-</td><td>Археологія, этнографія і антропологія Євразії. Новосибірск.</td></tr><tr><td>БМСК-</td><td>бережановско-московская срубная культура.</td></tr><tr><td>БНЧ СО РАН-</td><td>Бурангій нау́чний центр Сибірського отделення Російської Академії наук. Улануд.</td></tr><tr><td>БСЗ-</td><td>Большая советская энциклопедія. 1-е изд. Москва.</td></tr><tr><td>ВААЗ-</td><td>Вестник археології, антропології і етнографії. Тюмень.</td></tr><tr><td>ВГПУ-</td><td>Воронежский государственный педагогический университет. Воронеж.</td></tr><tr><td>ВГУ-</td><td>Воронежский государственный университет. Воронеж.</td></tr><tr><td>ВДИ-</td><td>Вестник древній історії. Москва; Ленінград.</td></tr><tr><td>ВОДЕСКК-</td><td>Вісник Одеської комісії краєзнавства. Одеса.</td></tr><tr><td>ВУ-</td><td>Вестник угроження. Ханты-Мансійск.</td></tr><tr><td>ВУАК-</td><td>Всеукраїнський археологічний комітет. Харків.</td></tr><tr><td>ВУАН-</td><td>Всеукраїнська Академія наук. Харків.</td></tr><tr><td>ГАГУ-</td><td>Горно-Алтайский государственный университет. Горно-Алтайск.</td></tr><tr><td>ГАИМК-</td><td>Государственная Академия истории материальной культуры. Ленинград.</td></tr><tr><td>ГИМ-</td><td>Государственный исторический музей. Москва.</td></tr><tr><td>ГРВЛ-</td><td>Главная редакция восточной литературы. Москва.</td></tr><tr><td>ДДУ-</td><td>Дніпропетровський державний університет. Дніпропетровськ.</td></tr><tr><td>ДонГУ-</td><td>Донецький государственный университет. Донецьк.</td></tr><tr><td>ЕГУ-</td><td>Ереванский государственный университет. Ереван.</td></tr><tr><td>ЕНУ-</td><td>Евразийский национальный университет им. Л.Н. Гумилёва. Астана.</td></tr><tr><td>ЗТУ-</td><td>Запорожский государственный университет. Запорожье.</td></tr><tr><td>ЗРАО-</td><td>Записки Русского археологического общества. Санкт-Петербург.</td></tr><tr><td>ИА СССР/РАН-</td><td>Институт археологии АН СССР/РАН. Москва.</td></tr><tr><td>ИА АН УССР-</td><td>Институт археологии АН УССР. Киев.</td></tr><tr><td>ИА НАН-</td><td>Институт археологии Національної Академії Наук. Києв.</td></tr><tr><td>ИА РАН-</td><td>Институт археологии Российской Академии наук. Москва.</td></tr><tr><td>ИАЗТ СО РАН-</td><td>Институт археологии и этнографии Сибирского отделения Российской Академии наук. Новосибирск.</td></tr><tr><td>ИГАИМК-</td><td>Известия Государственной Академии истории материальной культуры. Москва; Ленинград.</td></tr></table> <table><tr><td>PA-</td><td>Российская археология. Москва.</td></tr><tr><td>PA H5Φ-</td><td>Рукописный архив Национальной библиотеки Финляндии. Хельсинки.</td></tr><tr><td>PAE-</td><td>Российский археологический ежегодник. Санкт-Петербург.</td></tr><tr><td>PAMMK-</td><td>Российская Академия истории материальной культуры. Ленинград.</td></tr><tr><td>PAH-</td><td>Русское археологическое общество. Санкт-Петербург.</td></tr><tr><td>PAO-</td><td>Рукописный архив А.М. Тальрена в археологическом отделе Музеяного ведомства Финляндии. Хельсинки.</td></tr><tr><td>PAT-</td><td>Ригведа.</td></tr><tr><td>PB-</td><td>Пиребеда.</td></tr><tr><td>PHΦ-</td><td>Российский научный фонд. Москва.</td></tr><tr><td>PO H5Φ-</td><td>Рукописный отдел Национальной библиотеки Финляндии. Хельсинки.</td></tr><tr><td>CA-</td><td>Советская археология. Москва.</td></tr><tr><td>САИ при КарГУ-</td><td>Сарыаринский археологический институт при Карагандинском государственном университете им. Е. А. Букетова. Караганда.</td></tr><tr><td>СГАИМК-</td><td>Сообщение Государственной Академии истории материальной культуры. Москва; Ленинград.</td></tr><tr><td>СЗП-</td><td>Северо-Западное Причерноморье.</td></tr><tr><td>СКИО-</td><td>Срубная культурно-историческая общность.</td></tr><tr><td>СКК-</td><td>Срубный культурный круг.</td></tr><tr><td>СНВ-</td><td>Самарский научный вестник. Самара.</td></tr><tr><td>СНК-</td><td>Культурный круг Сабатиновка-Ноа-Кослоджень.</td></tr><tr><td>СНУ им. В. Даля-</td><td>Східноукраїнський національний університет ім. Володіміра Даля. Луганськ.</td></tr><tr><td>СНЦ РАН-</td><td>Самарский научный центр Российской Академии наук. Самара.</td></tr><tr><td>СПБГУ-</td><td>Санкт-Петербургский государственный университет. Санкт-Петербург.</td></tr><tr><td>СПФ АРАН-</td><td>Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии наук. Санкт-Петербург.</td></tr><tr><td>СЭ-</td><td>Советская этнография. Москва.</td></tr><tr><td>ТГУ-</td><td>Томский государственный университет. Томск.</td></tr><tr><td>ТКК-</td><td>Тынинецкий культурный круг.</td></tr><tr><td>ТСА РАНИОН-</td><td>Труды секции археологии Института археологии и искусствознания Российской Ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук. Москва.</td></tr><tr><td>УАН-</td><td>Украинская Академия наук. Киев.</td></tr><tr><td>УрГУ-</td><td>Уральский государственный университет им. А. М. Горького. Свердловск.</td></tr><tr><td>УрО РАН-</td><td>Уральское отделение Российской Академии наук. Екатеринбург.</td></tr><tr><td>УСРР-</td><td>Украинская социалистична радянська республіка.</td></tr><tr><td>УТОПІК-</td><td>Українське товариство охорони пам'яток історії і культури. Київ.</td></tr><tr><td>ХСБ-</td><td>Херсонесский собрани. Севастополь.</td></tr><tr><td>ЦИК СССР-</td><td>Центральный исполнительный комитет СССР. Москва.</td></tr><tr><td>ЦП НАНУ і УТОПІК-</td><td>Центр пам'ятознавства НАН України і Українського товариства охорони пам'яток історії та культури. Київ.</td></tr><tr><td>ЗО-</td><td>Этнографическое обозрение. Москва.</td></tr><tr><td>АWE-</td><td>Ancient West and East. Waltham, MAo</td></tr><tr><td>BAR-</td><td>British Archaeological Reports. Oxfordio</td></tr><tr><td>ESA-</td><td>Eurasia Septentionales Antiqua. Helsinki.</td></tr><tr><td>FA-</td><td>Fennoscandia archaeologica. Helsinki.</td></tr><tr><td>FM-</td><td>Finnsk Museum. Helsinki.</td></tr><tr><td>FU-</td><td>Finnno-Ugrische Forschungen. Helsinki.</td></tr></table> MSFOu- Mémories de la Société Finno-Ougrienne. Helsinki. PBF- Prühistorische Bronzefunde. München; Stuttgart. PZ- Praehistorische Zeitschrift. Leipzig. RAASI- Revista de Arheologie, Antropologie si Studi Interdisciplinare. Bucuresti. RAS- Russian Academy of Sciences. Moscow. SMYA- Suomen Muinaismuistoyhdistyksen aikakauskirja. Helsinki. SN- seria nou. [^3]: Под палеодемографией понимаем раздел исторической демографии, изучающей народонаселение не как количество жителей (население), а историческое образование, структурированное в _(p.2)_ [^5]: Использование термина «Выборка» (сохранившиеся антропологические материалы) в палеодемографической статистике крайне некорректно. Статистическая выборка тем-то и отличается от несистемного сбора данных, что она обязательно пропорционально в кластерах (необходимых для исследования подразделениях) отражает данные генеральной совокупности (населения, в данном случае). В одном из недавних исследований детской смертности в эпоху бронзы приводятся данные о сравнительно высоком количестве детских скелетов в могильниках андроновского «круга» культур. При этом почему-то меня зачисляют в число тех исследователей, кто «приемлет подход, основанный на признании палеоантропологической выборки популяцией, адекватно отражающей древнее население» (Ражев, Эпимахов 2005), хотя я как раз показываю обратное. Заметим со всей ответственностью, что «выборка» в принципе не может быть популяцией. И проблема даже не в упрощенном биологизаторстве. Уважаемые авторы, верно замечая, что есть закономерности экономико-демографические, затем их игнорируют. И зачем нам тогда работы предшественников, в частности, труды М. Мид, И. С. Кона, В. С. Стешенко и мн. др.? Разве они исследовали «популяцию»? Назвав выборку популяцией, мы не уважаем ни исторические, ни биологические науки как труд и познание. И далее, прежде чем употреблять этот термин применимо к социуму, необходимо четче уяснить, как же популяция «работает» в той системологической модели, что давно принята историко- социологическими науками. _(p.5)_ [^6]: Ссылки даются по несинодальному переводу с исправленными неточностями (Біблія… 1988). _(p.8)_ [^7]: Настоящие в современном понимании игрушки (предметы, минимально связанные с воспроизведением жизни и предназначенные для игры как забавы) появляются лишь в ХIX веке с первыми признаками «детоцентризма», с постарением населения капиталистических стран. Но и ранее, на уровне традиционного общества, все (и дети) играли — в войну, в богов и чертей, а в деревне в большей мере — в непосредственное воспроизведение жизни. _(p.10)_ [^8]: Редкие или проблемные изображения: бизонаженщины (без женской головы, рук и нижней части ног) с лобковым треугольником на сталактите в пещере Шове, изображения женщин из Англь-сюр- л'Англен лишь подчеркивают общую правоту нашего предположения. Изображения в графике верхнего палеолита на мобильных предметах также, в целом, не противоречат такому выводу, хотя там чаще встречаются в большей мере сексуально ориентированные, причем на очень разные темы. Поэтому они вряд ли относились в прямом смысле к детским игрушкам или предметам научительства детей. _(p.10)_ [^9]: Красноречивые описания неухода («случайных убийств» младенцев, о которых все догадываются, в т. ч. и подрастающее поколение) находим у О. П. Семеновой-Тянь-Шанской для общества, в котором за это даже подразумевалось наказание (СеменоваТянь-Шанская 2010: 10, 12, 13, 16 и др.). _(p.12)_

Generating HTML Viewer...